В Бурдово Ефим был частым гостем.

В Бурдово Ефим был частым гостем. От Шаблова, его родной деревни, Бурдово совсем недалеко. Можно сказать — рядом, с километр может, а может чуть побольше. Особо никто не мерял, так, на глазок разве что.

«Придёт, бывало, к стене дома белую простыню налепит, да разные картинки показывает, а мы все глядим», — вспоминают бурдовские.

Большая когда-то была деревня. Идёт, бывало, Ефим, а навстречу ребетня так и кружится рядышком, по всей деревне сопровождают.

Уж ежели в Бурдово придёт, так к Петру и Надежде Виноградовым зайдёт обязательно. Они вроде и помладше Ефима лет эдак на двадцать будут, а только вот нравилось ему у них бывать.

Красивая кареглазая Надя родом была из деревни Вонюх, что совсем рядышком с Кологривом. Она с раннего детства знала художника. Вонюх была одной из его любимых деревень. Наденька помнила, как весело шлёпая босыми ногами по тёплым летним лужам, бежали вонюховские пареньки и девоньки, едва заслышав Ефимову свирельку. Знали они, что сегодня скучно не будет. Раз пришёл к ним в деревню Ефим — значит, будет какое-то диво дивное, чудо чудное. Или сказку с ними разыгрывать начнёт, или свой глиняный театр привезёт, а может быть, ещё чего этакова придумает. Может, баб да мужиков попросит свадьбу разыграть! И ведь разыгрывали, да не однажды! Всё это хорошо помнила Наденька.

Правда, из родной деревни пришлось ей скорехонько уехать. Незаметно и детство пролетело. А Наденька в красавицу превратилась, тут и посватался к ней Пётр, что лесником работал. И стали они на хуторе жить. Там в 1930 году и родилась у них доченька, назвали Галей. Пётр Яковлевич и Надежда Алексеевна души в дочке не чаяли. Как та стала подрастать, решили с хутора перебраться в деревню. Так и стали они жить-поживать в Бурдове, а Ефим к ним в гости ходить.

Любил он поглядеть, как любая работа у хозяйки в руках спорится, как основательно подходит к любому делу хозяин, как дружно, с какой-то особой лёгкостью ведут хозяйство. В свои тридцать семь Надя всё ещё была хороша собой, а Пётр ей под стать. Может, особой красоты и не было, а только чувствовалось в нём нечто особенное, и может быть, самое важное, что есть в человеке — сердечность, ну и особая крестьянская жилка, без которой и мужик-то не мужик, а так, не пойми что. Не утерпел Ефим и пришёл к ним как-то с карандашами, говорит, что нарисовать их желает, только, де, надо посидеть несколько часиков. Уж так не отговорились, дескать, и времени-то нет, да и так дел не приделать, — Ефим был непреклонен, так и пришлось паре присесть рядышком да посидеть вместе плечико о плечико. Ну тут и поговорили они, конечно. Главное — виды на урожай, да только бы войны не приключилось часом. Ефим тогда ничего им не сказал, чуть позже будет он похороны на краю поля своему глиняному народу устраивать. То без руки, говорят, то без ноги игрушки-то были, а другие и целенькие, вроде, а всё закапывал да причитал. Кто слышал, дак, говорят, дух захватывало. Думаем, помешался Ефимко-то, а он войну эту страшную чувствовал, потому уж прямо говорил, что война будет.

Как-то зашёл к Виноградовым Ефим Васильевич вокурат перед Ильиным днём, а в Бурдове Ильин день — престольный праздник. Маленькая Галинка только-только заполучила румяный пирожок, мама из печки достала давненько, только Гале брать не разрешала. И то подумать — горячие больно, жди, покуда остынут. Такая вот радостная и счастливая Галина с пирожком в руке и выбежала навстречу художнику. Он только увидел — сразу карандаши достал: «А давай-ка я тебя нарисую». И скорехонько её изобразил на небольшом тетрадном листочке. Потом все чаёвничали, за большим столом расселись, самовар во главу стола поставили, и пирожков Надежда нанесла — всё с разной начинкой. Пирожки те особенные, любила их маленькая Галина. Тоненькие пекли с картошкой, и с капустой, и с творогом. К Ильину дню, слава богу, уже было всё: и картошка, и капуста, да и коровка хорошо доила. Тот день маленькая Галина запомнила хорошо, да и картинка на память осталась.

Потом, когда Галина повзрослела, налилась девичьей красой, стала очень похожа на мать: такая же статная, с глазами цвета чёрной смородины, с нежной улыбкой на губах, — тогда встретил её Ефим на тропинке, поглядел на неё своим прозорливым взглядом да и сказал: «А малинка хорошая, красная, а её скоро и сорвут». Так ведь и вышло: месяца не прошло, а уж сват приехал. Стала Галя женой бурдовского парня Травинова Владимира. Помнит Галя, как бегали они ещё совсем юными к Ефиму грядки полоть. Много их тогда было — Шурка Травинова, Колька Веселов, Лизка Лапакова. Морковь пололи, и стал им Ефим Васильевич картинки показывать. Долго показывал да рассказывал, а им всё интересно, вот он и старался.

«Картинки-то казал, казал и до того занялся, вдруг несёт Шурка палочку, а Афке — большие лапти. А мы ещё потом и говорили, что нам-то ничего не дал. Да только вот Шурке с палкой долго проходила, а Афке ногу в молотильне три раза провернуло. Лапти-то только большие и налезли. В других ходить не могла», — рассказывает иногда близким Галина.

Ещё случай такой в Бурдове приключился. Запомнился он тогда бурдовским. Как раз праздник большой был. Целый клуб народу. Вся деревня пришла, а уж вечер поздний. Только в тот вечер Ефим Васильевич в клуб заявился. Всем на диво тогда было. Не хаживал по клубам, да ещё и поздним вечером. Сел эдак в сторонке, наблюдает за весельем. А Яблоков тогда развеселился шибко, так круги и задавал. Годов 16 ему тогда было. Да частушки так сыплет, да картинками тоже. Ефим поглядел и говорит: «Скоро на берегу у Анны такая горькая свадьба будет». Да и ушёл восвояси. А Анной звали мать Пани. А вскоре Панька удавился. Рассказывают, что пришёл он пахать, а Тяпа (прозвище бригадира) его набранил. «Он идёт домой, эдак плеточкой помахивает, а тётка Анна тоже стала его бранить… Он ушёл в житницу за домом и там удавился. Стали искать, заглянули, а он в житнице висит», — так вспоминала эту историю Галина Петровна.

Прозвища бурдовские давать умели. Слетают с острого язычка словечко да так и прилепится к человеку на веки вечные. Порой фамилию не могут вспомнить, а по прозвищу как на карточке человек встаёт. На те вам, в полный рост. Прозвали бригадира Тяпой, так тому и быть — Тяпа и Тяпа. Года минули, человек давно ушёл в мир иной, только прозвище и осталось. Да, так и бывает.

Вот жили в Бурдове братья Анисьины. Фамилию эту, а если вернее — прозвище, прилепили односельчане Николаю и Ивану по одной простой причине — мать их звали Анисией. Невысокого, среднего росточка женщина, говорят, с несколько угрюмым, а может быть, усталым взглядом. Трудно, тяжело жила семья Анисьи, вот и получилось, что Николай до смерти Анискиным проходил, с фамилией его — Лебедев. Вот Ивану другое прозвище «подарила» война. Знали односельчане, что он воевал в составе партизанского отряда, и прозвали его Партизан. Так и пошло прозвище гулять по роду. Дети его все были Партизановы: Пашка Партизан, Вовка Партизан, Толька Партизан, Витька Партизан. Вот оно как бывает.

А то придёт, бывало, с собой горшков глиняных с дырами навезёт, всем ребятам оденет на голову, скажет: «Бегите по деревне» — а те и бегают. На что и подумать. Бывало, зубы у меня разболелись, я и побежала к нему, а он мне и говорит: «Мармелад да… — от не ешь». Ну какой в те годы мармелад. Это он мне на будущее наказывал. А зубы вылечил. К нему много ходило лечиться. У одной девоньки глазки вылечил. Так они его не забывали. Все посылки слали. Ему много посылок шло, там из-за границы. Я тогда за почтальонку работала, ему и возила.

Сама Галина Петровна — удивительная женщина. В свои уже немалые года она остаётся всё такой же красивой, правда, глаза-смородинки стали очень печальными. Много всего суждено было ей пережить. Рано ушёл из жизни муж, но добрыми и заботливыми выросли дети Вера и Володя. Вместе с Галей и её семьёй жила мама Надя, помогала во всём, стала доброй наставницей и любимой бабушкой для внуков. А как же иначе, ведь росли они в любви и заботе. Сколько любви и заботы чувствовалось в каждой строчке письма Владимира Александровича своей дочери Вере: «Дочка, хочешь приехать домой на Новый год, то если только на два дня, то, дочурка, не советую. Только в дорогах будешь… Мы живём всё по-старому, болеть не болеем. К сему… Тебя, доченька, целую несколько раз. Папа».

Настоящая крестьянская семья, так тонко чувствующая друг друга, помогающая друг другу, живущая с открытым сердцем, живущая рука об руку: «Добрый день. Здравствуй, дорогая любимая дочь Вера. С горячим приветом к тебе вся наша семья: мама, папа, бабуля и Володя… Вера, папа баню ещё не ставит, снегу много, но скоро будем рубить. Кросна Нюра выткала четыре стены. Ткала всего неделю, до десяти вечера ткала, а бабка клубки подавала, какой после насколько… Дорогая дочь Вера, не скучай по дому, в деревне никого нет, что ты, Вера, в такую тоску пускаешься, а как теперь девочки все по одиночке уехали работать и своих нет. Хорошо дома, да делать нечего. Так, дочка, больше не скучай, ужо покаешься, а дома всё в порядке. До свидания, дорогая дочь».

Так уж суждено, видно, что совсем скоро опустела деревня. А Вера? Вера всегда скучала по дому. А иначе как? Если дом по-настоящему родной, если корни глубоко вросли в родную землю, если Унжа с бурдовской Горы краше любых красот мира, а леса самые бескрайние. И вольготно дышится только там, на родном городище, и сны возвращают туда, в родительский дом, где любимая бабка всплеснёт руками, увидев на пороге дорогую внучку, обрадуется брат, счастливо засуетится отец, радостно обнимет мама. Вот оно, то самое настоящее счастье! Ведь не зря любил Ефим бывать в гостях у Надежды с Петром, потому что чувствовал это самое настоящее тепло их семейного очага, которое перешло к дочери и внучке. А Вера — она тоже причастна к сказкам Ефима. Помнит она маски, что были у Ефима, а потом хранила у бурдовских женщин. И самая-присамая — это маска бабы-яги с зубом наружу! Страшно! Но как интересно!